ДЕТЯМ О БЛОКАДНОМ ЛЕНИНГРАДЕ

20190914_172410

Совсем не удивительно, что любимые книги детей – это книги о детях. Правдиво и талантливо написанная книга о детской жизни легко завоёвывает сердце ребёнка. Например, мои дети уже не раз перечитывали «Мы все из Бюллербю» Астрид Линдгрен, всё вновь и вновь погружаясь в этот солнечный, лучезарный мир детских игр, забот и праздников…

Но не только беззаботная радость и счастье привлекают внимание ребят-читателей. Сопереживанию, добру и стойкости учатся и на других примерах. Сегодня я расскажу о книгах, в которых описывается совсем не детская жизнь; такая жизнь, которая никогда не должна больше повториться; жизнь, в которой маленькие мгновенно взрослеют. Как рассказать детям о блокадном Ленинграде?

Некоторые родители считают, что можно без этого обойтись: можно как-то вырастить хороших людей, которые никогда ничего не читали (хотя что-то и слышали) о том, что пришлось пережить городу в те чёрные дни. Так что этот обзор – не для них. Я хочу поделиться с теми, кто осознаёт, как важно в нашем мире комфорта увидеть, прочитать, пропустить через себя, впитать хотя бы малюсенькую часть того, через что пришлось пройти детям во время блокады.

Первой из указанных книг у нас появилась повесть Е.Н. Верейской «Три девочки». Сначала я читала её старшим дочкам, потом девочки читали каждая сама; скоро, думаю, они будут читать книгу младшей сестрёнке. Отмечу, кстати, что несмотря на название, это не чтение из серии «Для девочек» (например, моему сыну книга тоже понравилась).

В книге рассказывается история ленинградской коммунальной квартиры, в которую переезжает новая семья, и новоприбывшая девочка Наташа знакомится с соседками-школьницами Люсей и Катей. Девочки, такие непохожие, с разными характерами, подружились, и автор занимательно описывает их приключения, проделки и разговоры. О жизни подруг написано легко, правдиво и ярко. Очень здорово показано, как люди уживаются все вместе на таком небольшом пространстве; отношения между соседями, сюжетные повороты показывают, что дружно жить – это не только талант, но и постоянные усилия с каждой стороны.

Довоенному времени посвящена первая часть книги, которая заканчивается рассказом о том, как весёлая квартира встречала новый, 1941 год, как все желали друг другу счастья и верили, что всё будет очень хорошо. Резким контрастом начинается вторая часть: мы переносимся в январь 1942 года. Наташа ночью пишет папе письмо; долго и подробно она пишет папе об их жизни без него, пишет о трудностях, о том, что бывает страшно… Но потом, когда она представила себе, что вот, папа открывает конверт и читает… Она решает всё переписать: «Нельзя, чтобы он получил такое письмо! Ему и без того нелегко там, на фронте… Он, конечно, так волнуется за них… А она… вместо того, чтобы успокоить, подбодрить…» Но тогда – что же писать папе? «Солгать?.. Нет, она напишет правду, только… только по-другому… Ведь если она напишет, что все они живы и бодры, что держатся крепко, что уверены в победе, что Ленинград выстоит, что все работают, – это ведь тоже будет правда». Как часто бывает, что мы, говоря близким, как мы утверждаем, «всю правду», совсем не думаем о том, как её воспримут! Ведь слово – оно заряжено даже посильнее пулемётов и зенитных орудий! С добрым словом и победить легче. Об этом и о многом другом задумывается читатель «Трёх девочек».

Автор второй книги, о которой я хочу рассказать, – Элла Фонякова, художник, писатель, поэт. Когда началась блокада, ей было 6 лет. Её знаменитая книга «Хлеб той зимы» впервые была напечатана в 1970 году в Новосибирске, где автор работала журналистом. Это книга – свидетельство подвига ленинградцев; это «повесть, где есть вымышленные имена и ситуации, но нет вымышленных событий», как говорит сама автор. В повести рассказывается о зиме 1941 года; рассказ ведётся от имени девочки Лены. Повествование так реалистично, так по-детски честно, что читатель сам как бы превращается в маленькую Лену и вот – он уже не сторонний наблюдатель, а свидетель событий!

Повесть разбита на множество небольших глав, что очень удобно, когда читаешь вслух (да, эту книгу я тоже читала вслух – младшим дочкам, и каждый раз они умоляли меня читать дальше, и ещё, и ещё!). Например, из главы «Ведущие предметы» мы узнаём, что главными предметами в начальных классах во время блокады были МПВО (местная противовоздушная оборона) и противогаз; здесь же мы сталкиваемся с будничностью смерти: одноклассник Лены погиб, когда тушил зажигательную бомбу. Главным мотивом книги можно назвать чувство голода: оно повсюду, оно сквозит в каждой главе; оно так ощутимо, что дети, не знавшие голода, прислушиваются к этим словам и пытаются их осмыслить. Они становятся серьёзнее и уже как-то по-другому смотрят на кусок хлеба во время обеда… «Чувство голода ни с чем не сравнимо. Оно не похоже ни на какое другое. Ты постоянно в каком-то изнурительном нетерпении, беспокойстве. Одолевают слабость, но нет сил и на месте усидеть. Чем бы ни занялся – чтением, разговором, уборкой, в мозгу, со скоростью часового механизма, звучит один и тот же мотив: есть, есть хочу! Хочу есть! Есть, есть хочу!…» – так описан голод в главе «Сильней слона», где повествуется, как Лена «открыла» для себя домашнюю аптечку, из которой потихоньку съела все лекарства.

Если книга «Три девочки» заканчивается – что логично и ожидаемо для детской книги – Победой над врагом, и девочки, взявшись за руки, торжественно клянутся всю жизнь посвятить «борьбе за счастье народа», то книга «Хлеб той зимы» оставляет нас один на один с теми мыслями, которые она вызвала, как призраков из прошлого… «Кончался первый год ленинградской блокады», – так заканчивается книга Фоняковой.

Можно сказать, что две эти книги – как две стороны одной медали; как одна и та же мелодия, сыгранная на разных инструментах, рождающая разные образы, разные эмоции, но главным содержанием которых является – правда.

Наконец, третья книга – она для самых маленьких, она написано так удивительно, так искромётно и при этом пронзительно, что удивляешься: как же можно так незатейливо, без драматизма, но при этом чутко писать о… войне? Наверное, это не случайно, ведь автор книги «Вот как это было» – Юрий Герман, известный писатель и сценарист. Рукопись книги была найдена уже после смерти писателя в его архивах. Повествование ведётся от имени маленького Мишки.

Как можно говорить о смерти с дошкольниками? Как им можно что-то объяснить, не поцарапав преждевременно сознание жестокостями жизни? В этой книге смерть, конечно, присутствует: о ней автор «молчит».

Как-то лежал Мишка в больнице, и во время бомбёжки все спустились в бомбоубежище. И вдруг – взрыв, крики, темнота… Когда он очнулся, то рядом с ним сидел раненый лётчик, он и объяснил, что произошло:

«Фашисты в нашу детскую больницу бомбу с самолёта сбросили. Пробила она потолок, полы и угодила в бомбоубежище.

Поранило, говорит, кое-кого.

Рассказал и отвернулся.

Я стал спрашивать, кого поранило; он молчал, молчал, а потом ответил:

– Нас с тобой.

– А ещё?

Молчит.

– Где же все остальные? – спрашиваю.

Молчит.

Потом поднялся и стал ходить. Никогда я не думал, что может человек столько по комнате ходить из угла в угол…».

Повесть «Как это было» действительно находка и для чтения вслух, и для самостоятельного чтения – благодаря крупному шрифту и картинкам. И если в книге «Хлеб той зимы» воздействие на читателя осуществляется «погружением» в атмосферу блокадного города – мы даже овладеваем специфическим лексиконом того времени, – то в Мишкином рассказе события скачут, как мячик: и мы то грустим, то улыбаемся, как, например, после прочтения отрывка из главы «Мы с мамой чай пьём». Как мы узнаём по ходу повествования, Мишка гордится папой – пожарным, и мамой, которая сама, в одиночку, умеет обезвреживать неразорвавшиеся бомбы. И вот, как-то мама возвращается с очередного задания и хочет рассказать сыну о том, как ей было сегодня страшно…

«– Про сегодня я тебе расскажу, как мне страшно стало. Вот поставила я сверло, отошла во двор – жду. Сверло само работает, это самый опасный момент, когда оно сверлит. Прождала в укрытии двадцать минут – возвращаюсь. Не работают больше часы – остановились, всё. Принялась донную часть отвинчивать. И это сделала…

Тут мама перестаёт рассказывать и смотрит на меня круглыми глазами. И я вижу по глазам, что ей страшно.

– Наступает, – говорит она, – жуткое молчание…

Берёт меня за руку и сжимает.

У меня от страха даже мурашки по спине побежали.

– Она начала взрываться? – спрашиваю.

– Нет, – отвечает.

– Там фашистский парашютист сидел?

– Да нет же, какие ты глупости болтаешь! Никакой не парашютист, а просто… я поворачиваюсь…

– Привидение?

– Привидений не бывает. Я поворачиваюсь…

– Ну?

– Не нукай. Поворачиваюсь и вижу: прямо против меня сидит крыса. Вот такая! И смотрит. Я как закричу! Как побегу!..

– И всё?

– Всё, – говорит. – Мало тебе страху? Я – одна, и передо мною крыса. Вот такой величины и на меня смотрит.

Ну скажите, пожалуйста, разве не удивительная моя мама?»

Вот вам и краткий обзор этих замечательных и непростых детских книг. Что для меня самое ценное в них? Наверное, это рождение сильного и глубокого чувства в душе – чувства причастности к чему-то, что больше, чем ты сам как отдельный человек. Видимо, все хорошо написанные истории о войне вызывают это чувство. Хочется, чтобы не было войны, но чтобы наши дети знали, что такое – любить Родину.

 

P.S. «…Дом горел, но не было рядом ни пожарных, ни толпы, ни обычных при пожаре криков, суеты и паники…. “Воды-то нет, тушить всё равно невозможно,” – подумала Наташа, наблюдая, как пламя лениво, как будто нехотя, выбивалось из окон четвёртого и третьего этажей и ветер уносил рваные клочья густого серого дыма. Чёрные от копоти дыры окон в верхних этажах даже не дымились: там всё уже выгорело. Дом горел, видимо, уже не один день, и жильцы нижних этажей покинули его, оставив свои пожитки. И странно было видеть такие спокойные, мирные занавесочки на этих окнах.

– Проклятые! – снова прошептала Наташа и пошла дальше. Она шла и шла, не чувствуя ни усталости, ни голода. Впервые за много дней она была одна – и всё то, о чём некогда было подумать в суете и заботах каждого дня, сейчас целиком захватило её мысли. Сначала она думала об отце… о Тотике… и чем могла бы она ещё помочь маме: ведь мама уже еле держится на ногах, а работает и в госпитале, и дома. И вдруг Наташа с поразительной яркостью почувствовала, что обидно ей не только за маму и за Тотика, но и за жильцов горящего дома, и за Нину Смолину, с которой что-то случилось, за весь родной город, за всю родную страну…

– Проклятые! Проклятые!.. – Наташа вдруг остановилась – ей показалось, что она сейчас задохнётся от боли, от гнева и ненависти – и  присела на лавочку у подворотни» (Е.Н. Верейская «Три девочки»).